На закате

Я потихоньку становлюсь никто,
Как мокрый след, на носовом платке,
Живя не в клетке, но при ней в силке,
Клюя с ладони, что поднесено.
Был взмах орла, остался – попугай,
Творящий словоблудие в пространстве,
Скитаясь в ложных ценностях убранства,
Пытаясь сохранить в душе свой рай.
Но нет полета, в клетке - пустота.
И взгляд на мир преснеет в подсознанье.
Тупеет жизнь, лишь алчность, жадность, славье,
И легкие пьют смог. Где чистота?

Обидно то, о чем я и не думал,
Сложней всего спиной поймать свой нож,
И между близких и родных мне рож,
Искать вдруг пальцы тех, кто нож мне всунул.

А между делом, время – к сорока.
Дай Бог, дожить не с «Памперсом» в безумстве.
Но как порой утихомирить буйство,
Под тот набат циничности и зла?
Где грань безумства – не поет душа,
Она орать охрипла в бессознанье,
Все десять лет творить в непониманье,
Она не может - втора не слышна.
Как петь мажор, которым стал минор?
Как воссоздать все то, что на погосте?
И как принять полночного мне гостя,
Которому не смог накрыть на стол?

Страшней всего, под этим подписаться,
Вновь убедившись, что опять – никто.
Ты взглянешь в зеркало – там полное ничто,
Но это что – могло и наслаждаться.